Откровения

Михаил НОВИЦКИЙ, автор песни «Путин, хелло!»

screen-shot-03-18-17-at-11-07-amscreen-shot-03-18-17-at-11-08-am– Михаил, вы находитесь, судя по пейзажу, где-то в Южной Америке. Вы туда как, на время или надолго? Помню, летом 2016-го вы говорили, что эмигрировать не собираетесь, потому что у вас собственная внутренняя иммиграция и вам в ней более-менее комфортно.
– Да, сюда я надолго, но не навсегда, к сожалению. Моя внутренняя иммиграция сохранилась, но телу нужно тоже немного отдохнуть. Я сейчас нахожусь в районе Бермудского треугольника. Подвернулся случай, меня пригласили на фестиваль. Предложили тур по Америке, предложили поработать в жюри детского театрального фестиваля. Так что я не бездельничаю, я репетирую, готовлюсь к туру, который начнется через месяц. Проедусь по всему континенту, даже по Аляске.

– Ваша популярность в мире в последние годы выросла в связи с вашей политической позицией, критикой Путина?
– В смысле географии да, конечно. Я все-таки стал ездить на Украину… то есть в Украину, простите. Вообще-то, я принципиально стараюсь говорить «в Украине». После того, как Майдан победил, мы должны украинский язык использовать так, как этого хотят настоящие герои.

– В Украине ваша популярность логична, а как к вам относится русская диаспора? Среди них больше тех, кто за Путина или против него?
Мне кажется, что процент людей, поддерживающих Путина, в диаспоре примерно такой же, как в России – те самые 86%. По крайней мере, в Америке. И мне кажется, это то самое большинство, которое эмигрировало ради «хорошей жизни». Те, кто ехал за льготами, халявой, социальными бонусами, а вовсе не за свободой слова и гражданскими правами. Это те люди, которые уехали в 90-е годы, и они уже в большинстве своем пожилые. Они привыкли считать, что Ельцин развалил страну, а Путин «собирает земли». Они гордятся тем, что «теперь весь мир считается с Россией». Они смотрят программу Киселева, а не американское телевидение, поскольку плохо знают английский, и в культурном смысле они остались в тех же 90-х, если не раньше.

– Но все-таки в диаспоре есть и другие люди, которые и составляют вашу публику?
– Конечно, среди моих ровесников есть прогрессивные люди, настоящие диссиденты, которые уехали не за колбасой или джинсами. Ну а кроме того, есть молодежь. Те, кто здесь родился, – это уже американцы. Но в целом, должен заметить, что я на своих концертах в США не очень выпячиваю свою политическую позицию. Неинтересно воевать с воздухом. Того, кто верит Киселеву, я переубеждать не собираюсь, и, скажем, песню «Путин, хелло!» редко исполняю за границей.

– Эта песня наверняка принесла вам пару миллионов новых поклонников? Как вы объясняете ее особую популярность?
– Когда я пишу песню, то приблизительно представляю реакцию зрителя, понимаю, какая песня и для чего затеяна. Если говорить конкретно о серии «путинских» песен, то, по большому счету, я над ними не трясусь, я отдаю себе отчет, что это просто хорошие плакаты. То, что песня «Путин, хелло!» так выстрелила, – это дело случая. Произошло это 15 января 2015 г. В те дни в Украине было все очень плохо, шли последние бои за разрушенный Донецкий аэропорт. В России из телевизора лились потоки лживой пропаганды против Украины. Оппозиционно настроенные
москвичи вышли на митинг, и были жестко «повинчены», и тут я со своими куплетами как бы дал сдачи за всех.

Поначалу я собирался спеть другую песню – «Вище підіймай». Но она сложная в музыкальном отношении. А был сильный мороз, народ замерз, я решил повеселить присутствующих, спеть что-то попроще и поэнергичнее. И спел «Путин, хелло!», рискуя, конечно, подвести организаторов разрешенного властями митинга. Но так все ловко получилось, что как бы и не я это сделал – пела аудитория, я только дирижировал процессом. Конечно, кто-то из публики с удовольствием выкрикивал то самое слово, которым называют Путина. Видео этого хорового выступления сразу попало на Youtube, и песня «рванула».

– Вы родом с Украины, с Виннитчины, а как получилось, что вы уехали в Россию?
– Я родился и жил недалеко от Жмеринки, оттуда родом мой дедушка, который погиб на фронте во Вторую мировую. Когда мне было четыре года, родители переехали в Казахстан. Там я жил с семьей, окончил техникум, оттуда меня призвали в армию, а уже после демобилизации я поехал в Санкт-Петербург поступать в театральный институт, и после окончания института остался работать в Питере. А вот сестра моя, например, живет в Германии.

– Вы сохранили какую-то связь с украинской культурой?
– Детские воспоминания, народные песни, бабушкины сказки. Любовь к вареной кукурузе, сладким грушам… Помню, как меня укусила оса, как я на кукурузном поле устроил игрушечный телефон из нитки и пустых спичечных коробок, а стебли кукурузы служили столбами. Ну и, конечно, я до сих пор могу говорить по-украински, точнее, на суржике, он в кровь вошел…

– Вы работали в театрах?
– Я и сейчас работаю, у меня свой театр, – современный театр антрепризы. Была идея создать репертуарный театр в собственном здании, но люди в погонах у меня все отобрали: в России, как только ты сделаешь что-то хорошее, они сразу отбирают. Нет, не прямо, но создают такие условия, что ты не можешь ни воду или электричество в здание провести, ни аренду оплатить. Изначально это был первый этап экологического проекта «Зеленая волна», мы планировали использовать в здании возобновляемую энергию – солнечные батареи, ветряки. Но чтобы это осуществить, требовалось полтора миллиона евро. Мне предложили попросить эти полтора миллиона у «Единой России». Я отказался. Не хочу, чтобы оно приехало в театр, не хочу жать Ему руку. Это слишком недостойное дело. Но меня сразу предупредили – если спонсором будет не «Единая Россия», то проект закроют. Поэтому мы просто законсервировали здание до лучших времен.

– Кроме этого проекта, я так понимаю, вас еще и по-другому наказывают за оппозиционные взгляды – например, отменяя концерты.
– Да, я сейчас ни в Питере, ни в Москве не рискую арендовать большие залы – больше чем на 500 человек.

Потому что это очень рискованно: вкладываешься в рекламу, организацию, аренду, а потом тебе говорят – нет, дорогой, никакого концерта ты давать не будешь. Просто звонят из органов в администрацию зала и предупреждают, что концерт нужно отменить. И если деньги за аренду еще можно вернуть, то все остальное – нет.

Зато группе доверенных лиц ВВП из числа «деятелей культуры» государство оказывает протекцию официально и неофициально. Даже по афишам сразу видно, кто продался, кто нет. Ребятам из «команды поддержки Путина» доступны большие щиты для рекламы, эфиры на радио и центральных каналах ТВ. Сам я даже не помню, когда меня в последний раз приглашали в программу на центральном телеканале – наверное, в 2008 г.

И если даже после мощной рекламной кампании артист-подписант не собирает зал, власти обязывают муниципальные органы выкупить билеты и раздать, например, школьникам и пенсионерам. Так что прибыль такому артисту обеспечена.

– Что вы по этому поводу чувствуете, как относитесь к своим коллегам, которые поддерживают власть?
– Вот эти 499 человек, среди которых Михалков, Гергиев, Фрейндлих, Боярский, Калягин и другие, эта группа поддержки ВВП, – для меня это соучастники преступления. На них кровь его деяний. Они не только агитаторы, они коррупционеры, подельники. Они как бы говорят: я за тебя выступлю, поагитирую, дорогой политик, делай, что хочешь, начинай войны, воруй, но ты потом мне разрешишь делать, что я захочу, и поделишься бюджетом.

Есть еще «среднее звено» – бардовское, рокерское, эти ребята не выступают против войны, и за это им разрешают устраивать пивные фестивали. Но к денежным потокам, к реальной власти их не подпускают. Людей, искренне верящих в Путина, я считаю зомбированными и больными. Иногда я на них сержусь, но чаще просто пожимаю плечами. В 19 лет я тоже верил, что живу в лучшей в мире стране и что Брежнев гарантирует нам мир во все мире.

– С чего началась ваша история участия в оппозиционных акциях?
– Еще в 80-90-е я писал песни против Афганской войны, против Чеченской войны. Я эти вещи никогда не поддерживал, понимал, что там процветает коррупция, что оружие у чеченцев никогда не заканчивается потому, что их снабжают наши коррупционеры. А потом в начале 2000-х я организовал экологическое движение. Все началось с того, что в сквере возле моего дома уничтожили деревья. Засыпали солью землю у корней, чтобы потом, когда деревья засохнут, спилить их и построить на месте сквера очередной торговый центр или высотку. Я воевал против уничтожения сквера, спасал деревья. Войны эти становились все более жесткими. Наше экологическое движение умудрилось отбить девять скверов! Но за это время я понял, что все пути ведут наверх, что корень зла находится там, наверху, это система. Начал ходить с друзьями на другие протестные митинги.

– В какой момент для вас лично начались события в Украине? Когда для вас это стало важно?
– С самого начала Майдана. Когда киевские студенты собрались на Майдане, я сильно переживал, не спал, следил за тем, что происходит. Я понимал, что эти поганые 15 миллиардов, которые Путин пообещал Януковичу, должны перекрыть вам путь в Европу. В дни Майдана я часто пел про себя гимн Украины и думал, что мне не нравится его начало. «Ще не вмерла України ні слава, ні воля» – это какая-то неправильная строчка, энергетически неправильная. Хотя в украинской культуре распространен этот прием – например, вспомним песню «Як тебе не любити, Києве мій?». В общем, мне кажется, эту строчку гимна надо бы заменить на более жизнеутверждающую. Я наблюдал за событиями на Майдане в прямом эфире, по нескольким каналам. Помню, как подступал ком к горлу в ту решающую ночь, когда горели шины и люди гибли… И радость, и горе, все пережил вместе с героями Майдана.

– Вы писали тогда что-то на эту тему?
– Нет, не писал, потому что не мог. Позже я написал песню на стихи Городницкого. Стихи у него неплохие. Но я перестал исполнять эту песню. Потому что Городницкий даже после аннексии Крыма не отказался исполнять свою песню «Севастополь вернулся домой». Может, когда она писалась, она и звучала актуально, что там скрывать – Севастополь действительно русский город. Но после Майдана, после начала войны эта песня стала звучать зловеще. Однако Городницкий этого не почувствовал, не прекратил ее исполнять. Поэтому я перестал петь свою песню на его стихи.

«Обозреватель», Ольга Переверзева, разговор по скайпу

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

^ Наверх