14 ДЕКАБРЯ – ДЕНЬ ЛИКВИДАТОРА ПОСЛЕДСТВИЙ АВАРИИ НА ЧЕРНОБЫЛЬСКОЙ АЭС: За 34 дня я поседел. А мне было тогда 30 лет

26 апреля 1986 г. на Чернобыльской атомной станции (в Киевской области) взорвался 4-й блок. 30 ноября разбушевавшийся атом закрыли саркофагом. Было выброшено в атмосферу около 190 тонн радиоактивных веществ. Население Чернобыля подверглось облучению в 90 раз большему, чем население Хиросимы после взрыва атомной бомбы в 1945 г., сброшенной американцами.
В течение первых трёх месяцев после аварии в Чернобыле скончался 31 человек, 134 человека из числа ликвидаторов перенесли острую лучевую болезнь.  

Высокие дозы облучения послужили причиной смерти 4 тыс. человек. В укрощении атома в Чернобыле участвовало 90 тыс. человек (по другим данным, 240 тыс, и 600 тыс.). Только первые 5 тысяч человек из тех, кто ликвидировал аварию, официально стали называться ликвидаторами, получив соответствующие удостоверения. С 1992 г. всем остальным выдавали «корочки» пострадавших от чернобыльской катастрофы. А через 20 лет президент Виктор Ющенко учредил 14 декабря Днем ликвидатора.

Александр ПАЛЕЦ,
«Репортер»
 
Накануне очередного Дня памяти участников ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС к нам в редакцию пришла вдова ликвидатора первой категории Наталья Рябова. Ведь сколько времени прошло с 1986 г., а на глазах у человека накатываются слезы при первых же словах на эту тему. Она напомнила, что ликвидаторов той аварии осталось в живых не так уже много (ее муж тоже прожил немного, пройдя через трудное лечение). Доживают эти люди тихо и незаметно, не выпячивая себя обществу, воспринимая как должное тот крест, который выпал на их судьбу. И Наталья Владимировна предложила взять интервью у одного из них – Александра Ольшевского, медика, который сейчас работает в городском роддоме. Она  показала мне недавно вышедшую книгу «Місце подвигу – Чорнобиль», я пролистал страницы, посмотрел на лица тех героев, вспомнил, как массово переживала страна (да и весь мир) эту трагедию. Задумался. Рябова ушла, а мне захотелось сразу же увидеть этого Ольшевского. Стал созваниваться с ним, назначать встречу. Но пришлось несколько раз откладывать, так как  доктора постоянно вызывали то в родильный зал, то в операционную. 

И вот он вышел в приемное отделение. Дальше мне нельзя – все стерильно. Передо мной стоял высокий, стройный, подтянутый мужчина средних лет, спортивного телосложения (не скажешь, что ему 61 год). Но… практически весь седой. Медицинская форма придавала ему какую-то значимость, серьезность. Весь внешний вид как бы говорил о высокой культуре и  большом интеллектуальном потенциале.
– Дальше, извините, пригласить не могу, –  улыбаясь, протянул руку мой новый собеседник.  – Если вы не возражаете, будем беседовать здесь.  И он подал мне бахилы: – Пожалуйста, наденьте. У нас здесь все стерильно. Да, времени у нас не очень много,  там уже готовят роженицу, и мне нужно быть рядом.  Давайте сразу перейдем к вопросам, хотя я не любитель давать интервью прессе.
Мы присели  в уютном кабинете  приемного покоя. Ощущая, что  воспоминания  о тех днях уже начали бередить его душу, я даже забыл, с чего хотел начать наш разговор. 
Как быстро меняется человек! – вздыхает Александр Георгиевич и погружается в воспоминания. – Я только закончил Запорожский мединститут, делал первые шаги в реанимационном отделении 1-й горбольницы Никополя, воспитывал с женой маленькую дочку. После аварии на ЧАЭС в 1986 году меня в военкомат не вызывали, поскольку мне на то время еще не исполнилось 30 лет. А до этого возраста в Чернобыль не призывали. Но как сейчас помню: только отпраздновал 30-летний юбилей, на второй день представители военкомата прибыли на работу и вручили повестку, на которой значилось: «Учебные сборы. Пересыльный пункт в городе Белая Церковь». Всем было понятно, что это –  … Чернобыль. Как врач я прекрасно знал, что такое радиация и чем все может закончиться.  Но о добровольности речь даже не шла, хорошо, что дали возможность собраться и проститься с семьей.
Дорога была заполнена автомобилями, следовавшими в Чернобыль с техникой, оборудованием, людьми, встречались пустые автомобили, возвращающиеся обратно.  По прибытии забрали сразу же гражданскую одежду, переодели в форму. 

 
– Представляю, как все казалось странным. Для всей страны тогда мир стал меняться, люди по-другому общались,  оценивались события. Кто-то открыто возмущался разгильдяйством советской власти, кто-то четко видел, как людей не жалеют, отправляя на смерть, у кого-то уже погибли родственники…
 
Никто из нас не представлял тот объем работ, который нужно будет выполнить. В одном месте собрались шоферы, атомщики, монтажники, строители, сварщики, врачи, повара… Пожарные бесстрашно тушили огонь. ..

– Я должен был сменить радиолога, который уже получил предельную дозу радиации. К сожалению, в медицинском институте мало внимания уделяли вопросам защиты от радиации, об опасности практически умалчивали, поэтому там, в Чернобыле, все было в первый раз. Если сидеть в помещении, то за 100 дней пребывания в зоне можно было получить 1 бэр радиации. Но всем хотелось, чтобы эти страшные дни побыстрее закончились, и многие предпочитали  пробыть 40 дней, получая ежедневную дозу в 1,25 бэр и уехать домой, чем оставаться в этом аду на два года. Поэтому многие хотели попасть туда, в центр зоны. Даже не могу сейчас объяснить сам себе, что нас заставляло тогда  заходить даже в здание взбесившейся атомки.  
 
Александр Георгиевич замолчал,  постукивая пальцами по столу. Глаза затуманились, лицо покрылось ярким багрянцем. Через несколько минут молчания он промолвил: 
Вскоре случилось странное. Однажды я утром  встал, как обычно, подошел к висевшему на стене зеркалу, чтобы причесать свою роскошную шевелюру, и просто отпрянул назад. Я не узнал себя!   На меня смотрел не 30-летний мужчина, а совсем седой дядька. За 34 дня моя голова стала полностью седая.  (Пауза). – В первый же приезд на атомку я как врач отчетливо почувствовал запах «операционной» (ионизированного воздуха), знал, если в воздухе пахнет озоном – это свидетельство  повышенной радиации. Кроме того, шел неприятный трупный запах – на станции уже сколько времени  под завалами оставались люди, их так и не смогли достать, трупы разлагались,  и запах разносился по всей округе. А когда шел сброс аварийного клапана на станции, трубы метрового диаметра тряслись, как паутина на ветру, со звуком, предвещающим взрыв. И это, поверьте, было страшно… Хотя, казалось, бы, для меня уже ничего не могло быть страшным после того, как я два года отслужил в ракетных войсках.

– Какую работу непосредственно выполняли медики? 

–  Наши ребята-медики стояли на санпропускниках, обследовали персонал, проводили дезактивацию оборудования, обливали его дезрастворами. К нашему счастью, в 1988 году на станции уже стоял саркофаг (покрытие),  и уровень радиации был более стабильным. Следили мы за уровнем радиации и на так называемом  кладбище техники. Мы ее отмывали и опять возвращали в работу. Если техника «не отмывалась» дезсредствами, ее отправляли  в отстойник. Персоналу даже не разрешалось въезжать на территорию станции на «чистых» машинах: на санпропускнике людей переодевали и пересаживали в «грязные» машины, считалось, что «чистая» машина через 2-3 дня пребывания в зоне станет загрязненной. В конце дня приходилось определять дозу облучения каждого ликвидатора,  уничтожать активные точки дезактиваторами.  День заканчивался к 12 часам ночи помывкой в бане, а уже в 4-5 утра  – подъем. 
 
– А как был устроен быт солдат, самой первой убойной силы? 
– Солдаты жили в 20-местных утепленных палатках, а офицеры – в строительных домиках по 8 человек. Кстати, в части-то всего было трое кадровых военных – начальник части, начальник штаба и замполит, не считая нескольких таких, как я с офицерским званием после института. Остальные – обычные солдаты. Естественно, не обходилось и без 100 граммов – считалось, водка помогает выводить радиацию из организма. Продукты на станцию привозили из Киева, можно было заказать экспедиторам и спиртное. Но этим слишком не увлекались.
 
– Как предохранялись от радиации? 
– Знаете,  главным в этой мертвой зоне было правило: не стоять на месте, ни в коем случае не сидеть, а просто нужно было постоянно перемещаться в пространстве. А еще – обязательно носить респираторы-«лепестки», которые выдавали каждому в неограниченном количестве.  Да, это было не совсем удобно, многие просто пренебрегали этим, не осознавая, что вдыхают частички радиоактивной пыли. Может быть, отсюда и такие плачевные последствия, которые сказались годами позже. А самое главное то, что самую большую опасность представляла рыба, которую вылавливали в реке, и грибы, которых было множество в близлежащих лесах. Именно в рыбе  и грибах оседало большое количество радиоактивных веществ. Ведь не зря же постоянно поливали дороги, чтобы смыть всю зараженную пыль. Нужно было постоянно применять иммуностимуляторы – настойку женьшеня, эхинацеи, китайского лимонника, пантокрин и другие. Ведь главная мишень для радиации – иммунная система и головной мозг.  После 1986 года медики диагноз «острая лучевая болезнь» уже никому не ставили. С таким диагнозом ушли только первые ликвидаторы аварии. У последующих же был сбой в иммунной системе, что приводило к инфарктам и инсультам.  Правду было узнать трудно, все держалось в большой секретности.
 
– И каков ваш общий радиационный стаж? 
– Всего совершил 53 выезда на станцию с базы, которая располагалась в с. Ораное за пределами 30-километровой зоны, получил 4,98 бэра облучения при допустимых 5. Больше на станцию  не выпускали ибо было бы переоблучение. А всего в зоне пробыл с 4 августа по 14 октября 1988 года.
 

Наш разговор был прерван звонком из отделения. Начались роды. Александр Георгиевич,  не прощаясь, отправился в родзал. Мне довелось пару часиков погулять по территории, ознакомиться с так называемыми местными достопримечательностями. Да, здание не узнать, с того времени, как здесь на свет появились мои дети, прошло 30 лет, отсюда я забирал домой и своего внука-первенца. Здание просто преобразилось, и, конечно же, благодаря нашему народному депутату прошлого созыва Андрею Шипко. Но все те же надписи «Валя, спасибо за сына», «Оля, люблю, спасибо за доцю» окрыляют, придают уверенности в жизни, что она продолжается. 
 
И вот звонок от Ольшевского – очередные роды прошли успешно. Можем продолжить разговор. Передо мной сидел уставший человек, но с той же добродушной улыбкой.

 – Александр Георгиевич, я даже не успел ничего узнать о вашей семье. Кто ваши родители? Вы – коренной никопольчанин? Какая у вас семья?
– Я считаю себя коренным никопольчанином, хотя родился  в Сторожинецком районе Черновицкой области, куда после окончания вузов поехали по распределению родители. Мама работала учительницей в школе, папа – старшим научным сотрудником в металлургическом институте. Но они скучали по Никополю, и вскоре мы переехали сюда. Моя жизнь, как и жизнь миллионов моих сверстников, шла обычным чередом. Учился, активно занимался споротом, закончил школу №9, успел поработать инструктором по спорту в бывшем спортклубе «Колос», отслужил в армии. Завел семью. Так меня и застала Чернобыльская катастрофа. Время безжалостно и неумолимо (на лице вместо улыбки появилась грусть). 
Старшая дочь Марина, можно сказать, занималась бальными танцами, по иронии судьбы поступила в Севастопольский филиал Московского госуниверситета. Там вышла замуж и переехала на родину мужа в Белгород. Работает по специальности – психологом.  Сыну Михаилу 17 лет. Так сложились обстоятельства, что моя жена, тоже врач, и ее пригласили на работу в израильскую клинику. Там сейчас с ней проживает и сын.

– Сейчас, по прошествии большого времени, видны ошибки руководителей ликвидации аварии? 
– Конечно, ведь столько написано – и журналистами, и специалистами.  Если честно, то такое огромное количество людей в то время в Чернобыле было уже не нужно. Поначалу, когда взорвался реактор, когда очищали крышу, сбрасывали на землю груды металла и бетона, большое количество ликвидаторов было, может, и оправданно. Но потом уже заговорили, что нет смысла заражать радиацией такое большое количество мужчин. 
 
– Как складывалась ваша жизнь после Чернобыля? 
Более 20 лет  проработал в реанимации 1-й горбольницы, затем – в реанимации районной больницы, сейчас, как знаете уже, – врач-анестезиолог в Никопольском родильном доме, помогаю маленьким никопольчанам появиться на свет (улыбается). Сам тоже перенес три микроинсульта, был период, когда из-за тяжелой болезни отбирало речь. Но все позади и  снова в строю. 

 – Потихоньку уходят из жизни настоящие ликвидаторы. Люди  понемногу забывают о тех, чьими жизнями был спасен мир от разбушевавшегося атома. Оставшимся очень нужна государственная финансовая поддержка, ведь любому человеку в конце жизни нужны деньги на лечение.  Скажите, как государство сегодня поддерживает чернобыльцев?
– Первые 3-4 года к нам было хорошее отношение со стороны государства. В поликлиниках проходили бесплатное обслуживание, выделялись средства на лечение в стационарах (как я уже говорил, каждому ликвидатору нужно лечить иммунную и вегетативно-сосудистую систему). Правительство выделяло доплаты на питание и оздоровление, нас обеспечивали бесплатным санаторно-курортным лечением. Сегодня это все исчезло. Помню, один раз выделили мне семейную путевку в Евпаторию. Вот это был отдых! Запомнился на всю жизнь. Комфортное проживание, отличное лечение, калорийное питание, свежий морской воздух – это было незабываемо. Но потом все начало резко меняться, и такие ликвидаторы, как я (третьей категории), начали получать мизерную помощь – по 15 грн. 80 коп. в год! Потом Кабмин исправил «ошибку» и с 2005 г. нам стали выплачивать на оздоровление уже аж…75 грн. в год. Это иначе как насмешкой не назовешь. Можно сказать, вообще ничего не получаем (улыбается). В такой же ситуации оказались и солдатские вдовы, которые совсем в молодом возрасте остались без поддержки и опоры для семьи, без любимых мужей, которых забрала тяжелая болезнь. Но в июне этого года правительство внесло изменения, согласно которому теперь вдовам  предусмотрена минимальная пенсия в связи с потерей кормильца. Ликвидаторам, которые стали инвалидами, пенсия исчисляется,  исходя из пятикратного размера минимальной зарплаты, установленной на 1 января соответствующего года.
Единственное, что может радовать, так это то, что имел право на 5 лет раньше выйти на пенсию, и в 55 лет я уже был пенсионером.
…Пишу эти строки, и мне кажется, что все это было не в нашей стране, а где-то далеко. Детали слышим, помним, а чувства, как и люди, уходят. Притупляются боль и сочувствие Новая жизнь отодвигает прошлое радостным смехом в песочницах, громким криком новорожденных. Смотрю в окно. Вот не спеша переходит дорогу  мама с коляской, молодая пара обнимается у подъезда, папа ведет за руку маленького сынишку, а тут ему о чем-то радостно щебечет. И мир кажется ласковым и безоблачным. И хочется, чтобы никогда никакая техногенная катастрофа не омрачала судьбы людей. Но мы должны помнить уроки Чернобыля и обязаны хранить благодарную память о тех, кто отдал жизни и здоровье в борьбе с безжалостной радиацией. 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

^ Наверх