Виталий ЧЕРЕДНИЧЕНКО: «Хлебокомбинат запустили в январе 1988 г. Если бы не успели построить, такого предприятия в Никополе не было бы»

Эдуард ФАТЕЕВ,
«Репортер»

Хлебопек или строитель?
«Любит человек, закончив работу, откинуться и, высунув язык, любоваться на результаты трудов своих», отмечал писатель Виктор Суворов.А еще лучше, когда результаты трудов можно обозреть, уже выйдя на пенсию. Величественно сесть в удобное кресло и мысленно пройтись по своей жизни: чего же удалось в ней достичь?

 Вот Виктор Чередниченко считает своим главным достижением строительство Никопольского хлебокомбината:
– Я был его директором от первой точки на ватмане до первой буханки хлеба. На фронтоне здания выведена дата – 1988 г. Если бы хоть чуть задержались тогда со строительством, могли бы уже и не закончить, лежали бы на этом месте руины долгостроя. Ведь в 1990 г. начался экономический кризис, похоронивший Советский Союз. А в наше время такое предприятие ни за что бы ни построили. Так что Никополю в этом плане повезло.
Хозяин квартиры восседает в удобном старом кресле. Вся мебель в комнате подобрана в едином стиле.
– Это действительно арабский буфет начала прошлого века, 30 лет назад приобрел его по случаю, – комментирует он. – Остальное хоть и современное, но тоже под старину. Люблю раритеты.

Так вы, Виктор Александрович, – хлебопек или строитель?
– Я строил комбинат, устанавливал на нем оборудование. Параллельно со мной работал будущий директор-хлебопек, который затем принял у меня законченный объект.
Тогда первым секретарем горкома партии был Анатолий Гонтаренко. На открытие вместе с ним приехали гендиректор «Днепрхлеба» и первый замминистра, курировавший строительство. Они меня спросили: «Остаешься директором?» «Да вы что, я же строитель! Хлебокомбинат построил? Претензии есть? Нет? Тогда хочу остаться строителем».

«Военным строителем работал в Плесецке и на Байконуре»
– Я и по образованию строитель, – продолжает рассказ Виктор Александрович, – окончил строительное отделение Никопольского металлургического техникума (он тогда еще располагался в здании нынешнего медучилища).
Обучение с теодолитами проходил на Ярмарочной площади (там теперь Центральный рынок). Помню паровоз, ходивший оттуда к Центральной проходной ЮТЗ. Видел пленных немцев, строивших Соцгород. Проспект Трубников тогда назывался 1-й продольной улицей, а затем получил имя Сталина.

– Где начинали работать?
– Сначала в тресте «Никопольстрой» плотником-бетонщиком, строил цех №5 Южнотрубного завода. Школу №12 строил «от котлована до ключа».
Хорошую практику прошел в армии. Военным строителем довелось работать на двух из трех космодромов Советского Союза – в Плесецке и на Байконуре.Служил в стройбате. О ракетном полигоне Плесецк слышал? 300 км южнее Архангельска. С самого начала (1965-1967 гг.) строил его. Сначала инфраструктуру создавали: шахты для прикрытия космодрома, бетонные дороги к ним, да такие, чтобы на них могли разойтись два ракетных тягача, растягивали сетки над соснами, чтобы с воздуха ничего не видно было. Строили жилье. И уж затем начали строить сами пусковые комплексы. Очень разумно было организовано строительство.
Меня определили в отделение самых толковых солдат-славян. Мы вырезали в тайге дерн и укрывали им сооружения на территории космодрома. Оружия у нас не было.

– Про стройбат в Советской армии рассказывали анекдот. Сержант американской армии информирует новобранцев, с кем им придется в случае войны иметь дело: «У Советов есть морские пехотинцы (каждый из них стоит вас двоих), воздушные десантники (каждый с вами троими расправится), спецназовцы (эти пятерых таких, как вы, уложат). Но есть еще самый страшный вид войск, стройбат называется. (Переходит на шепот). Тем зверюгам даже оружие в руки боятся давать».
– В последний год перед моей демобилизацией к нам прислали строевого полковника, маленького и шустрого. Он нас пытался вымуштровать шагистикой с песнями. Но ничего не вышло. У нас же постоянная изнурительная работа. Бывало, так за две смены подряд напашешься, что и жить не хочется. Жили в палатках в тайге, в скотских условиях. Куда еще муштру? Полковник очень быстро покинул нас и куда-то перевелся. Шагистика – не для стройбатовцев.
Еще мне довелось возводить радиолокационную станцию в Поволжье, восстанавливал бетонное покрытие в Байконуре – после неудачного пуска и взрыва в 1966 г. там все расплавилось. Ленинск (город при космодроме) смотрели издалека: нас туда не пускали из-за нашего внешнего вида.
На стартовой площадке Байконура укладывали специальный жаропрочный бетон. Приходит самосвал с бетоном, кураторы делали пробу – годится или нет? Годится – засыпай! Не отвечает стандарту – вываливай в степь! Никого не интересовало, что его можно было бы направить для местного строительства казахам или хоть дороги делать. Нет, высыпай!
В Плесецке поначалу поселили в палатках. Тайга, зимой температура до минут 55, летом комары. Начал с нормировщика, затем стал мастером, помощником начальника строительства космодрома. Затем нас забросили строить шахту 60 метров глубиной. Там я, познал геодезию, был маркшейдером. Работали круглые сутки. Когда дошли до отметки 28 метров, стала выступать вода и потеплело. Наверху – минус 50, а внизу ребята с отбойными молотками раздеты по пояс и в воде.
В Плесецке мы построил один пусковой комплекс: колоссальное сооружение, все под землей, подъездные трассы забетонированы и под маскировочными сетками, в подземельях все освещено, с резиновыми ковриками. Из диспетчерского пункта идешь в пункт наблюдения под землей. От стартплощадки рассекатели уводят газы в разные стороны – и все прикрыто маскировкой, все под землей спрятано, все в бетоне.
Вокруг – колючая проволока в два ряда. И стояли камеры наблюдения! В то время! В 60-е годы!!
Видел, как привезли первые ракеты. И разгрузили их… просто под навесы.

– Пуски доводилось видеть?
– Нас в эти дни загоняли в уже построенную казарму. Она была километрах в 2-3 от космодрома. Но даже оттуда было видно и слышно.

– Сколько же там было строителей?
– Космодром Плесецк строили около тысячи человек – два строительных отряда, каждый из четырех рот по 120 человек. Первые-третьи – рабочие (то есть – кирка-лопата), четвертые – техобслуживание (мастера, нормировщики, маркшейдеры, водители, повара и прочая обслуга). У нас не было отбоев-подъемов: все работали посменно, каждый по своему графику.
И самоволок не было. Куда уйдешь в тайге? Ну, разве что на километр-другой от части. Покупали у гражданских питьевой спирт (полулитровая бутылка стоила 5,20 руб.), добывали на кухне сковородку, мясо, жир, в тайге собирали грибы и жарили все на костре. По полстакана спиртяры – эх, хорошо!
Но это все в тайге рядом с частью. Куда пойдешь дальше, если ближайшая деревня за 18 километров? А доберешься туда, так местные тебя сразу же и сдадут, позвонив в часть. И не факт еще, что дойдешь, если наткнешься на медведя или россомаху. Еще вокруг – болота. Я один раз провалился туда. Спасибо, рядом были товарищи, вытащили. Ощущение – будто попал в невесомость, никаких точек опоры.
Один парнишка у нас пропал, не нашли его. Так что в самоволку могли ходить только больные на голову.

«Приезжайте к нам на Колыму»
– Что после армии?
– Вернувшись, работал сначала в Никополе, затем поехал на строительство знаменитой Колымской ГЭС, в пос. Синегорье.

– Ну, вас так и тянуло на экстрим!
– Отработал там от первого куба бетона до пуска – шесть лет, в 1974-1980 гг.
– «Приезжайте к нам на Колыму?» «Бриллиантовая рука» как раз накануне и вышла на экраны.
– Что вы, там такие красоты!! Тайга! Зимой воды в Колыме мало, но летом – бурный поток! Свиноферма, теплицы свои, самолетами привозили лишь самое необходимое.
Камни, которые предстояло заливать бетоном, до блеска отмывали и натирали тряпочками, чтобы тот схватился со скалами намертво. Ставили брезентовые секции по 25 метров, включали мощные обогреватели. Девки, отмывавшие скалы, раздевались до пояса. Работы принимали лаборанты.
На строительстве Колымской ГЭС была большая диаспора из Никополя, одну улицу даже назвали Никопольской. До Магадана – 500 километров. Здания – типовые пятиэтажки, архитекторы не напрягались. Все коммуникации у нас были сделаны по уму – крытые, углубленные в землю с бетонными перекрытиями. От котельной доводилось проходить весь поселок под землей.

Уж не вы ли привнесли этот опыт в Никополь? – напрягся я.
– Мне рассказывали, что некий гад, приехавший в Никополь с вечной мерзлоты, высказал мысль: зачем закапывать трубы отопления, если их можно попросту проложить поверху? Всю жизнь мечтал посмотреть в глаза этому скотыняке!
– Окончив институт, я защитил дипломную работу по крытым коммуникациям, получил «отлично». Когда вернулся в Никополь, привез все чертежи в исполком. Предлагал реализовать проект между ул. Усова и Первомайской. Но там только посмеялись: «На это нет денег». Так что открытые трубы – это не мое.
А ведь как это было удобно на Колыме, особенно зимой. Разница с Никополем в том, что там не было бомжей.

– Смотрю, у вас прекрасные воспоминания о Колыме. Оно, наверное, и понятно: молодость, хорошая зарплата.
– Зарплата у меня была до 1000 рублей (а здесь была в 120 рублей), отпускные получал в размере стоимости «Жигулей». Я два срока по три года отработал на Севере. В премию ковры выдали от комсомола! Там была Всесоюзная ударная комсомольская стройка, и секретарь комитета комсомола был где-то на уровне начальника строительства.
Сын пошел в школу на Колыме (сейчас работает в Подмосковье), там родилась дочь (работает в «Интерпайпе»).

– А сколько у вас детей?
– Трое. Младшая дочь от второго брака (моя первая жена погибла в ДТП) танцует в Национальной опере и балете Турции.

– Почему же вы уехали с Севера?
– По состоянию здоровья, не вписался в ту климатическую зону. Вернулся в Никополь через шесть лет. А вот мой дядя проработал на Севере 24 года, вернулся сюда и… скончался через полгода. В старости нельзя менять климат.

«Разворовывать у нас могут, построить – нет»
– И вот вы снова дома, в Никополе…
– Пришел в горком партии. Заведующий промотделом Николай Карапуд предложил: «Нужен заместитель директора хлебозавода» (завод тогда располагался за горбатым мостом). «У меня опыт работы, но я инженер-строитель. Причем здесь хлебопекарня?». «Не бойся. Познакомишься. Директор – вот такой мужик! А в перспективе – строительство нового завода».
Познакомился с Алексеем Плескачем. Он младше меня, но оказался чудо-человеком, грамотным, душевным. «Давай, – говорит, – создадим строительный участок, и ты будешь числиться его мастером. Зарплата, уж извини, будет на уровне хлебопека. Но разрешаю брать хлеб, дрожжи». Собрал я небольшую бригаду, человек шесть. Стали строить, делать ремонты.
Первый хлебозавод был построен в 1932 г. (о чем свидетельствует надпись на фронтоне), и тогда он являлся вспомогательным цехом ЮТЗ. После окончания строительства трубного завода стал отдельным предприятием.
Когда я пришел туда, оборудование уже было старым, изношенным. Антисанитария царила такая, что передать не могу! Видя, как хранилась мука, шастали крысы, пекся там хлеб, я не мог его есть! Да, высокая температура убивала все микробы и грибки, но видеть такое было ужасно.
Потому я с энтузиазмом принял участие в проектировании нового хлебокомбината.
– Что это была за стройка?
– Стоимость комбината оценивалась в 5,1 млн. рублей. Причем, финансирование шло не из Киева, а из Москвы. В Киеве был куратор – начальник главка. Меня утвердили директором строящегося хлебокомбината в 1985 г.
Но самой интересной была история создания кондитерского цеха. На старом хлебозаводе был маленький булочно-кондитерский цех, он в свое время обслуживал НЗФ. На новом комбинате кондитерское производство не было предусмотрено.
Пришел ко мне будущий директор хлебокомбината Владимир Посохин с предложением оборудовать кондитерский цех. Нашли мы для него помещение, закупили оборудование. «Володя, – говорю ему, – мы же делаем неправильно. За это и судить могут. Если не тебя, то меня уж точно». «Что-нибудь придумаем», – отвечает он.
Поехали мы в Киев, взяли с собой водку, рыбу, никопольские угощения. Главк располагался прямо возле республиканского стадиона. С начальником у нас были хорошие отношения по возрасту: он – еще не старый, а мы – уже не молодые. Пришли с алкоголем и закусками. Рассказали свою историю: все уже сделано, нужно лишь как-то узаконить. Он говорит: «А чего вы боитесь? Акт ввода в эксплуатацию подписывают Николай Чайченко (начальник треста «Никопольстрой»), Чередниченко, а утверждает днепропетровский хлебопек. Так чего вы бздите? Главное, чтобы было видно, что ничего не украдено, что все оборудование стоит. Понятно? Никто не будет к вам заглядывать! Кому вы на хрен нужны?! А в Киеве акт буду утверждать я».
Так появился хороший кондитерский цех.
– Да уж невозможно было пройти мимо, так запах сдобы щекотал ноздри!
– Еще за счет хлебокомбината построили рядом магазинчик.
– Жаль, что теперь там другая продукция: колбасы, сыры, водка, пиво. Хлеб и сдоба – так себе, сопутствующий товар.
– Дом для работников хлебокомбината построили (очередь на жилье тогда закрыли полностью), канализацию до ГАИ проложили. Успели до развала Советского Союза. Заканчивался 1987-й г. Генподрядчиком был Николай Маломуж. Нужно было выложить дату сдачи объекта на фасаде. «Давай, – говорит, – сделаем 1990-й. Если не успеем в 1988-м, то в 1989-м нам не выделят ни копейки». «Мы должны в 1988-м испечь первую буханку хлеба, – отвечаю я. – Будут недоделки, доведем позднее. Поэтому выкладывай 1988-й». «Давай, – упорствует он, – оставлю пробел, а потом вставлю кирпичики». «Нет, – отрезаю, – только 1988-й». Так и выложили.
Акт госкомиссии о приемки в эксплуатацию подписан 30 декабря 1988 г., а первую буханку хлеба испекли 19 января 1989 г. Мощность хлебокомбината – 65,3 тонны хлебобулочных изделий в сутки.
А через два с половиной года рухнул Советский Союз. Если бы не успели построить, такого предприятия в Никополе бы не было. Разворовать у нас смогли многое, но построить – ничего. Правда, теперь хлебокомбинат принадлежит не Никополю, а двум богатым украинцам, которые купили его, кажется, через Кипр.
Но ведь работает!
Кстати, спустя 15 лет проектировщики приезжали проверять здание хлебокомбината. Сказали, что стоит и не шелохнется.

– Куда перешли работать после хлебокомбината?
– После сдачи объекта вызвал меня председатель исполкома Виталий Егоров: «Передавай дела новому директору. Даю на это три дня. На четвертый выходишь в исполком моим первым заместителем». Отработал я в исполкоме больше четырех лет. Затем попал в автоаварию, перемололо меня тогда капитально.
Пришел Иван Митченко, которого на первых выборах избрали председателем горсовета, сформировал свою команду, и я ушел.
Преподавал в институте, затем университете Тамары Шахматовой, он назывался Европейский институт, центральный офис в Киеве. В 60 лет вышел на пенсию и стал заниматься предпринимательством, десять лет изготавливал сувенирную продукцию.

«Могила Сирко находилась в огороде родственников»
Несколько слов о том, как мы познакомились с Виктором Чередниченко. Он отозвался на публикацию в «Репортере» о старых деревьях в сквере Освобождения (перед медучилищем).
– Я понял, что вы любите историю нашего города и края.
– А как же мне ее не любить! Я родился на ул. Водопроводной. Дед жил в переулке Глухом, 14. Рядом был свечной цех купца Шора (один из Шоров стал прототипом Остапа Бендера). Его капитальный дом выходил окнами на Днепр. После революции дом отдали под квартиры прокуроров (это возле современной спасательной станции, его так и называли – «дом прокуроров»). Свечной цех тоже переделали под жилье.
Шоров было много, это еврейская никопольская фамилия. Они имели дома, мельницы.

– Вообще, из 20 тысяч дореволюционного населения Никополя, 3 тысячи были евреями, в городе работало шесть синагог!
– Я еще застал до войны 1941-1945 гг. две синагоги.
Но больше воспоминаний у меня по украинской истории. Старая могила Ивана Сирко находилась в Капуловке, практически в огороде моих родственников!
У них во время оккупации жила моя мама. Она работала на молокозаводе (это Лапинка, там, где сейчас автошкола), затем его перевели в глухое село района. Когда немцы добрались до завода и стали забирать молодежь, мама сбежала в Капуловку. Тогда это было тупиковое село – несколько десятков хат на полуострове, а напротив, на острове, когда-то располагалась Чертомлыкская Сечь. Потому Ивана Сирко и похоронили там. В то время туда уже доходили огороды моих капуловских родственников.
К могиле Сирко во время оккупации приехали немецкие офицеры. Набухались, переночевали в горнице, поутру опохмелились, вытащили парабеллумы и давай стрелять в надгробный камень. До сих пор на нем видны следы от пуль.
Когда разливалось Каховское водохранилище, могилу Сирко перевезли к школе, а затем – к кургану.
Фамилии моих родственников – Третьяки, Орлы, Глазовые, Коваленки, Крепаки, Мостовые. Кстати, поэт Павло Глазовой – мой дальний родич, его предки при царице Екатерине перебрались в Голую Пристань. В свое время мэр Гопри (как сокращенно называют этот город) познакомил меня с неким 90-летним дедом Филиппом Глазовым, который подтвердил наше родство.
Я вот недавно раскопал в Википедии, что Никопольская спасательная служба на воде была основана в 1920 г. Без малого сто лет назад! Предложил ее начальнику Олегу Омельянчуку: «Подготовься, составь историческую справку. Кого-то я подскажу (начальников, водолазов, матросов, дежурных), кого-то наш художник и краевед Марк Продан вспомнит, подскажет тебе для истории, кого-то другие никопольчане-долгожители вспомнят. А то мы вымрем, и никто не подскажет, как было, так оно и канет в небытие. Но главная надежда – это наши историки Игорь Анцышкин и Мирослав Жуковский. Это кладезь информации – не чета нам. Но ведь и они уже не молоды.
Так что, те, у кого есть что рассказать, не оттягивайте время.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.